Страж

МИНДОЛИН Владимир Александрович

НИКОЛАЙ II

КЕРЕНСКИЙ

ЛЕНИН

СТАЛИН

ХРУЩЕВ

БРЕЖНЕВ

АНДРОПОВ

ГОРБАЧЕВ

ЕЛЬЦИН

ПУТИН


15 лет Андропов служил Советскому Союзу, работая председателем Комитета государственной безопасности, и 15 месяцев — в должности генерального секретаря ЦК КПСС, потом и главы государства.

Последний Страж исчезнувшей империи, он вышел из полной безвестности. Великая Октябрьская революция 1917 года и последовавшая в конце 20-х годов сталинская «революция сверху», венчавшаяся «большим террором», подняла к активной жизни людей массы, чудотворно превращая их из «живого теста» в рабфаковцев, летчиков, металлургов, конструкторов, полярников, красных командиров и директоров, партийных и комсомольских секретарей и героев спорта. Андропов был одним из этих «выдвиженцев» — динамичная, тщательно сознающая себя единица в многомиллионной массе.


Отца он не помнил, тот умер вскоре после рождения сына. Подростком остался без матери, начал работать. Сиротство способствует раннему взрослению. В 14 лет это был уже сравнительно взрослый человек, энергичный, серьезный и сосредоточенный. Воспитывая себя сам, приобретая знания, постоянно размышляя, не позволял себе ни секунды расслабленности, праздности. Неуклонно следовал образцам выдержанной, упорядоченной и мужественной жизни. Отталкивающими чертами в людях считал невоздержанность, трусость, невежество.

После окончания техникума в Рыбинске стал плавать по Волге — матросом, штурвальным, помощником капитана. Речной техникум — это и все его официальное образование. Он сам отточил свой природный ум. Очень простым и вместе с тем сложным путем — путем безостановочной работы мысли.


Через двадцать пять лет видим некогда бесприютного парня респектабельным советским чиновником — в роли чрезвычайного и полномочного посла СССР в Венгрии. За это время он успел побывать комсоргом на судоверфи и первым секретарем Ярославского обкома комсомола, организатором молодежи в Карелии в годы войны, работником аппарата ЦК ВКП (б). Посол присматривался к Венгрии, овладевал языком «страны пребывания».


Венгрия на поверку оказалась труднейшей страной, в которой на застарелое фашистское наследие диктатора Хорти наслоились «приобретения» «лучшего ученика Сталина» Ракоши. В 1956-ом в этой «цитадели» вспыхнуло яростное антикоммунистическое восстание. Восставшие взяли штурмом здание Будапештского горкома и перебили его защитников. В разгар кровавой бучи новый премьер Надь заявил о выходе Венгрии из Варшавского договора. Большая война была еще свежа в памяти, и статус этой страны был Москве небезразличен: при освобождении Европы Красная Армия нигде не встречала такого остервенелого сопротивления местных фашистов, как здесь.

Много написано о «роли Андропова» в венгерских событиях. Между тем, роль его была ограниченной — здесь пришли в движение силы, многократно превышавшие силы одного человека, будь он хоть чрезвычайный, хоть полномочный. Все же можно констатировать следующее. Верный себе и своей миссии, советский посол в Будапеште ни на минуту не терял спокойствия и самообладания. Его позиция была, безусловно, жесткой (в 1968-ом он будет столь же решительно стоять за силовое решение в чехословакии). Главный аргумент, пожалуй, такой: «Иначе войска НАТО будут у наших границ».


Скоро на улицах Будапешта шли настоящие бои с участием советских войск, брошенных на подавление восстания. Все эти дни и недели Хрущев беспрестанно мотался на своем служебном самолете между Москвой, Бухарестом, Югославией, Варшавой, пытаясь вместе с союзниками по ОВД и Тито найти решение венгерской проблемы. Само собой разумеется, он контактировал и с советским посланником, имел возможность оценить его информированность и умение не теряться в водовороте событий.

Оценив способности посла, Хрущев забирает его в Москву — координировать работу с социалистическими странами, с 1962 года Юрий Андропов — секретарь ЦК КПСС. Сформированная им команда работала с точностью часового механизма, когда дело шло о практике и выполнении поручений, и позволяла себе достаточно свободное и независимое поведение, когда дело касалось анализа и выработки предложений.


На важном витке советской истории, в 1964 году, секретарь ЦК КПСС «по соцстранам» поддержал Брежнева и, в общем, вписался в брежневский круг. Не следует брать всерьез версию о «развилке» 1965 года — неосталинистах-шелепинцах, с одной стороны, и реформаторах во главе с Андроповым, с другой. Политическое большинство ЦК было едино в выборе «золотой середины» и тогда легко согласилось с Брежневым, который смягчил, а потом и придавил критику Сталина, с одной стороны, и ограничился полуреформами, с другой.

Другое дело, что интеллектом, образованностью, точностью и оформленностью стиля Андропов уже тогда заметно превосходил не только «товарищей из ЦК», но и многих своих визави из так называемых «интеллигентских» кругов. В том числе и тех консультантов из аппарата, которые, будучи продвинуты в академики, в одночасье приобрели вальяжность, включившись в хоровод безжизненных масок, почти с византийской церемонностью водимый советской элитой тех лет.

Решение Брежнева назначить его председателем КГБ тоже можно провести по части византизма. Хитроумный Леонид Ильич не случайно поручил Андропову госбезопасность, правильно оценив его понимание и способности, а также и то, что, стремясь остаться и утвердиться в политике, новый председатель КГБ вынужден будет сочетать заботу о государстве с бережным отношением к нему, Брежневу. И действительно, с этого момента Андропов стал объективно заинтересован в «дорогом Леониде Ильиче», в продлении его физического и политического бытия. Новый назначенец увидел это сразу: в брошенной им шутке — «Сегодня второй раз меня переехало колесо истории» — была немалая доля горечи.


С тех пор он уходит в тень. Его публичные выступления крайне редки. Когда его видят в составе президиумов или на трибунах — при телетрансляциях праздничных митингов и демонстраций — он держится особняком.

Западные радиостанции, вещающие на СССР, рассказывают, что он не курит, не пьет, разве что хорошие и легкие французские вина, много читает, много работает, отрицательно относится к сталинским репрессиям; его охрана действует резко, быстро, бесцеремонно, оттесняя прохожих, которые пересекают ему дорогу. Люди, которые встречаются с ним с глазу на глаз, вспоминают о нем, как о немногословном, остроумном, умеющем ценить шутку человеке.

Характерный эпизод связан с его приятелем Олегом Трояновским, посланником СССР в ООН. В разгар одной из нередких в тогдашней Америке антисоветских истерий все повторяли ходячий лозунг: «Better dead than red», и какой-то одуревший от пропаганды гражданин разрядил в советского представителя пистолет…с красной краской. Элегантный серый костюм дипломата был безнадежно испорчен. Когда Трояновского спросили, как он себя чувствует после «покушения», тот отшутился: «Better red than dead». Шутка очень понравилась Андропову.


Несколько слов о стиле работы Андропова в КГБ. В основе лежал анализ. В известном смысле, можно сказать, что разведка — это и есть анализ. Примером является знаменитый разведчик 1930—40-х годов Рихард Зорге, известный не только по нелегальным шифрограммам, но и по легальным аналитическим публикациям. Усиление аналитической работы стало главным в повышении профессионализма советской разведки при Андропове – в архивах сохранились регулярные записки в ЦК КПСС, в Совет Министров.

В преддверии грядущих террористических атак он заблаговременно организовывал и усиливал в структуре КГБ службы и подразделения по борьбе с терроризмом, среди них – группа «А», известная как «Альфа».

При нем КГБ сделало контроль над обществом более многосторонним — структуры общества изучалис  силами не только спецслужб, но и сотрудничавших с ними социологов, психологов, знатоков в области общественного сознания, общественной психологии. Было создано управление по борьбе с враждебными идеологическими влияниями, т.е. КГБ взял на себя идеологические функции, своевременно выявляя, ограничивая и запугивая потенциальных противников режима. В целях ослабления диссидентского движения в СССР поощрялся выезд диссидентов на запад.

Большое значение придавалось воспитанию кадров, не подверженных продажности и гниению, людей с «горячим сердцем и холодной головой». Андропов требовал от своих сотрудников сверху донизу неукоснительно следовать законам государства, и на этой основе стремился повысить авторитет «чекистов»: «Надо раз и навсегда отказаться от мысли, что коль мы чекисты, значит, нам можно то, чего нельзя другим», «Нам не безразлично, являются ли наши действия по обеспечению безопасности государства понятными широким слоям трудящихся, вызывают ли они чувства симпатии». Он поддерживал постановку фильмов про разведчиков, таких, как «Майор Вихрь», «Мертвый сезон», «Щит и меч», «17 мгновений весны» и других.

Постоянно шлифовались и отлаживались механизмы внешней разведки, которая давала поток самой важной конфиденциальной информации в ЦК, МИД, министерство обороны, министерства военнопромышленного комплекса. Были резко усилены такие направления, как экономическая и техническая разведка, устроена настоящая охота за инновационными образцами иностранной техники. Ежегодно в КГБ концентрировалось примерно 10 тысяч разведывательных информационных материалов подобного рода.

КГБ тех времен был огромным, всеохватным ведомством: внешняя разведка, контрразведка, служба охраны политического руководства, вся правительственная связь, погранвойска, выполнение секретных поручений по связям с компартиями зарубежных стран и т. д. Руководитель комитета работал по 24 часа в сутки и без выходных. Многие бумаги уносил с собой домой, тщательно прочитывая все, что получал на подпись. Объем материалов, с которыми ему приходилось знакомиться, был чрезвычайно велик.


Когда на пути реализации какого-нибудь конкретного дела Андропов сталкивался с препятствиями в неповоротливом и устаревшем аппарате власти, он любил замечать: «Я не последний человек в государстве». Действительно, не последний. Но и не первый, и не второй. Находясь на посту председателя КГБ, и даже являясь членом Политбюро, он замыкал первую десятку в советской иерархии (хотя в портретном ряду членов Политбюро, который выстраивался в алфавитном порядке, он все эти годы находился рядом с Леонидом Ильичем Брежневым).


Как-то поздним вечером в неформальном, узком, высокопоставленном кругу он принялся вспоминать родину — Ставрополье, казачий край. Рассказывал о быте и нравах казачества. Стал петь казачьи песни.

«Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется…»

Горбачев, которому он благоволил, подключился, но «спекся» на третьей попытке — слов не знал. Андропов пел негромко, сосредоточенно, пел допоздна, и, кажется, его запас был неисчерпаем. Все возвращался к первой:

«Не для меня журчат ручьи, Бегут алмазными струями…»


Печальное, однако, время настало. Как будто серые, бестрепетные люди молча сгрудились в долгом и томительном ожидании чего-то, и даже «антисоветчиков» уже не было слышно. Наиболее ярких из инакомыслящих, вроде философа Александра Зиновьева или скульптора Эрнста Неизвестного, или художника Михаила Шемякина, или писателя Лимонова, Андропов переместил за границу. Андрей Сахаров был интернирован в закрытом городе Горьком. диссиденты — поборники прав и свобод человека — рассматривались председателем КГБ как идейные и политические противники советского строя: поскольку иммунная система этого политического организма была крайне слаба, носители «вируса» выводились за пределы помещения, присуждались к «изгнанию из государства» или помещались «под колпак».

Последней из прочитанных им в жизни книг было «Путешествие дилетантов» Булата Окуджавы: нескончаемая николаевская зима, романтики, филеры, то валом валящий белый снег, то туманная изморозь, морок…

В конце 70-х на ветровых стеклах многих мощных «КАМАЗов» красовался портрет Сталина; это была форма шоферского протеста против разложения и безволия властей.


Аппарат КГБ, который Андропов десятилетиями растил, пестовал, учил анализировать и проявлять «разумную инициативу», с большей или меньшей полнотой сканировал страну…

Можно предположить, что в силу своей невероятной информированности, глава сверхслужбы ближе других был к знанию «тайны целого». Он отстраненно и одновременно с пониманием и известной озабоченностью воспринимал социальные эмоции миллионов живых существ, которых принято было называть «советские люди», их страсть, отчаяние и страх, их злость и не находящие выхода энергии, и крики о помощи, их тоску, терпение, жадность, покорность и недоверие. Их жажду быть тем, чем они в той проржавевшей системе уже не могли быть, — чем-то значительным, в котором, безусловно, нуждались бы все.


Председатель КГБ входил в узкий круг людей, принимавших важные политические решения. Например, о введении ограниченного советского военного контингента в Афганистан.

Судьба Афганистана не решена до сих пор, и, видимо, это не случайно. Там, как и на Кавказе, существует точка сильного геополитического напряжения – об эти горы обломали зубы многие исторические «завоеватели» — от Чингисхана до… Джорджа Буша-младшего.

Декабрьское решение 1979 года не было бы принято без решительной позиции Андропова, который считал исключительно опасной возможность «сговора» США и Китая против СССР (авантюристичный афганский диктатор Амин заигрывал тогда с теми и другими), и их «смычку» на протяжении более чем 2000-километровой советско-афганской границы.


Последние семь лет царствования Брежнев был мало дееспособен, и нужны были незаурядные способности Андропова, чтобы «подморозить» ситуацию и не допустить борьбы за власть, вернее, придать этой борьбе характер шахматной партии, притом, что в кругу претендентов единственным умелым шахматистом был он сам.

В результате то, что одно время выглядело как позиционная ничья, перешло в быстрый победоносный эндшпиль 1982-го. Победа, однако, была безрадостной. Может быть, именно в эти семь лет процесс ослабления жизненной силы государства принял крайне опасный, кризисный характер.

Выверенно двигаясь к высшей власти, проявляя осторожность, выжидая, лавируя, идя на компромиссы, он ждал своего часа. Полагал, что это будет «звездный час» точных, решительных, эффективных действий, начало возрождения внутренней силы государства.

Исполинское государство, которое уже долгое время обеспечивало себе могущество за счет развития, испытывало прирост силы и бессилия одновременно и неотступно двигалось к точке «необратимости». Наиболее проницательные из руководителей все больше осознавали ограниченные возможности власти вообще и бессилие брежневской власти, в частности. Склонный к выверенному расчету, Андропов опасался хаоса, чуждой ему стихии, где измерение, счет и взвешивание уже невозможны — в условиях кризиса реальные процессы в экономике, в социальной и духовной жизни развиваются как бы помимо власти.


Поскольку новый политический лидер был «генсек с лубянки», где, наследуя друг другу, действовали ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ, возникла двусмысленная шутка — вместо ЦК КПСС — ЧК КПСС. Кто-то пересказал это Андропову. Тот осадил шутника. Но фактически Андропов соединил в своих руках силу двух аппаратов власти: партийного и «чекистского», вместе они составляли до 1 млн. человек. Стал ли он от этого вдвое сильнее? Все не так просто.


Но вот он вошел в кабинет в подъезде номер 1 на 5-ом этаже на Старой площади уже в качестве хозяина. «Хозяйство» было, мягко говоря, запущенно.

В силу своего положения он хорошо знал о том, что делалось в глубинах СССР. У него был определенный план действий, скорее оперативный, чем стратегический: «Готовых рецептов у меня нет».

Стратегическую задачу новый лидер видел в том, чтобы создать более совершенный хозяйственный механизм, систему стимулов для качественного роста экономики. Начался эксперимент по расширению самостоятельности предприятий и отраслей.

Сильно беспокоила прогрессирующая порча аппарата власти. Министром внутренних дел у Брежнева был Щелоков. Новый генсек высказался о нем неповторимо круто. Тот был снят с должности, началось расследование злоупотреблений в МВД, из органов внутренних дел за год было уволено свыше 100 тысяч человек — настоящая чистка. Мерой против сращивания милиции с криминалом стала организация контрразведывательных отделов КГБ в милицейских структурах.

«Крутое словцо» можно было бы применить не к одному только Щелокову. Арестована была проворовавшаяся верхушка Краснодарского края. За миллионные хищения привлекались к ответственности дельцы «теневой экономики», возбуждались дела о коррупции — от Москвы до Узбекистана.


Андропов исходил из того, что больше всего способны проявить государственный подход к любому вопросу рабочие. Он инициирует принятие закона о трудовых коллективах, направленного на то, чтобы развязать инициативу людей на производстве.

Неожиданно приезжает на московский станкостроительный завод имени Серго Орджоникидзе — в цехах идет нормальный разговор, деловой и откровенный. Активизировался рабочий контроль на производстве, на улицах появились рабочие дружины. В желании очищения вокруг нового лидера стали сплачиваться ветераны партии.


В связи с тем, что физические и психологические нагрузки на него увеличились, он часто выглядел утомленным, но не больным, и многие надеялись на несколько лет устойчивой и прочной власти.

Вдруг подешевела водка, сразу же получившая название «андроповка». Но, странное дело, потребление ее сократилось. Некоторые стали пить меньше, стали присматриваться к жизни, у кого-то появилась надежда на лучшее завтра. Среди простых людей недоверие к власти стало таять, вернее, недоверие к власти сохранялось, но усилилось доверие лично к Андропову.


Некоторые вещи были очевидны и сводились к, казалось бы, мелким хозяйственным делам. Низки темпы роста производительности труда. Инициатива трудовых коллективов может быть обеспечена простыми экономическими стимулами. «Пусть, — говорит Андропов, — перед каждым предприятием будет поставлена конкретная цель — увеличить производительность труда за год хотя бы на 1,5 %, можно больше; пусть каждые полтора процента роста производительности труда гарантируют данному коллективу 1 % роста заработной платы. В целом по стране это даст заметный эффект». Люди это услышали. Им импонировала его немногословность, сдержанность, конкретность.


Решительно и без шума отправляя в отставку неспособных и скомпрометировавших себя министров, секретарей обкомов, работников аппарата ЦК, новый генсек продвигает во власть дельных людей: в секретари ЦК — Е. Лигачева из Томска и Николая Рыжкова – бывшего директора «Уралмаша», первым заместителем главы правительства — Г. Алиева из Баку, главой правительства России — В. Воротникова; членом Президиума Верховного Совета СССР избирается первый секретарь Свердловского обкома КПСС Б. Ельцин. На партийные должности Андропов выдвигает все больше людей, имеющих опыт конкретной хозяйственной работы.


Московская интеллигентская элита, видевшая в нем скорее просвещенного консерватора, чем либерала, все же ожидала от него прагматичных реформ. Он, однако, не торопился с послаблениями. Академик Г. Арбатов, директор института США, написал ему письмо, в котором напомнил об интеллигентских ожиданиях. Андропов реагировал неожиданно резко, оборвал друга-академика. Иные не торопились сотрудничать с ним.

Намереваясь усилить экономическую экспертизу в Госплане, он пригласил к себе директора Института экономики А. Аганбегяна из новосибирского Академгородка, предложил пост первого заместителя председателя Госплана СССР. Тот отказался: «Передо мной был человек, который хочет что-то сделать, но он тяжело болен…».


«Сколько мне осталось жить?». Этот вопрос новый генсек напрямик задал врачу, которого уважал и которому доверял. Тот замялся что-то насчет деонтологии, геронтологии… Вопрошавший был властно настойчив. Более или менее активной жизни в «пессимальном» варианте ученый напророчил ему года два, оптимистическом — пять-шесть лет. Генсек досадливо поморщился: «Мы здесь столько…наворотили, что разгребать лет на тридцать хватит».

Тридцать лет — вполне реалистичный срок. Китайцы, вон, свою политику «четырех модернизаций», с легкой руки Дэн Сяопина, рассчитали на столетие, и последние тридцать лет даром времени не теряли.


После Ленина, Юрий Андропов — самая трагичная фигура в советском коммунистическом руководстве. С Лениным его роднит осознанная приверженность идее, а также преемник-антипод. Сталин сделал из советского государства машину, слишком простую, чтобы эволюционировать и чрезмерно огромную, чтобы, маневрируя, двигаться по сложным, неожиданным дорогам истории, Горбачев эту машину угробил.

Пытаясь раздвинуть пределы возможного, Андропов провозгласил «настрой на дела, а не на громкие слова», определенно поставив дело впереди слова. запомнилась его реплика: «Мы еще не изучили как следует общества, в котором живем и действуем, мы не знаем свойственных ему закономерностей, поэтому вынуждены зачастую действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок». Впереди дела, таким образом, ставилась исследовательская мысль. Он предложил товарищам по партии прекратить пустое морализирование и внимательно присмотреться к жизненным интересам людей, опереть мораль на интерес, прежде всего на экономический интерес.

Едва ли в аппарате, которому была подчинена КПСС, его поняли вполне. Со своими представлениями о «партийном товариществе», враждебностью к «обрастанию» частными дачами министров и секретарей ЦК, идеей беззаветного служения «общему делу» он был, несомненно, старомоден и одинок среди сотен высокопоставленных «членов партии». Те уже не знали особых целей за пределами текущего дня, заполненного механическим выполнением указаний сверху и сердечными заботами о собственном благоустройстве.


Первые же его шаги породили в народе большие ожидания. Рабочие высокотехнологичных оборонных заводов, строители на БАМе, завлабы, космонавты и офицеры-подводники, академики и элитные дипломаты, значительные, как, впрочем, и «малозначительные» люди из тех, кто предпринимал «полеты во сне и наяву», связывали с его деятельностью судьбу страны и свою собственную судьбу. С привычной точностью Андропов уловил осознаваемую людьми потребность: «Нужен порядок». И это не было привычной тягой к «сильной руке», во всяком случае, было не только ею. Слова «порядок» и «порядочность» — из одного корня, и честные люди понимали, что в нарастающем хаосе и безвластии как раз и было где разгуляться бессовестным и нерадивым, и мелким, и среднего калибра жуликам, и крупным представителям уже сложившихся мафиозных кланов.

Как бы чувствуя последний шанс, сосредоточились даже стареющие актрисы, даже никем никогда не востребованные сотрудники тысяч отраслевых НИИ и КБ, и многочисленные чьи-то помощники, сорокалетние наполеоны на побегушках — даже они на время придержали взрывоопасную массу своих притязаний. Надеялись на справедливость, на то, что, может быть, на этот раз она не ускользнет.

Что до ловли праздношатающихся по магазинам, кинотеатрам и общественным баням, отнесем это явление 1983 года к рефлексам аппаратных «держиморд». Наш герой обладал достаточным умом и достоинством для того, чтобы не санкционировать такого рода «мероприятия». То, что «ловля блох» приписывается именно ему, и что подобная версия с привычной частотой повторяется в журналистских и «политологических» публикациях может заинтересовать лишь тех, кто намерен изучить штампы обыденного сознания, ленивого и поверхностного по своей природе.


Исключительно проницательный в том, что касалось анализа ситуаций, он обнаруживал определенную слабость, если не беспомощность, в понимании психологии, в оценке характеров. Как-то обмолвился: «Если бы мы умели правильно распознавать людей, видеть их суть, мы были бы непобедимы».

У замечательного коммунистического теоретика ХХ в. итальянца Антонио Грамши есть где-то рассуждение о том, что после победы революции пролетариату придется сражаться против «буржуа, засевшего в засаде», то есть в душах самих победителей. За многими миллионами партбилетов, носимых в карманах пиджаков, нередко стояли люди высокого закала: и Курчатов, и Гагарин, и Твардовский, и много других прекрасных людей.

Но все чаще за ними прятались слабые, двухслойные, продажные души. Придет время — они проявят себя.

С партийными кадровиками он заговорил о выдвижении (например, в ходе предстоящих выборов в Верховный Совет) неординарных личностей, людей дела, способных заявить собственное мнение и отстаивать его. С писателями — о поиске литературного героя, борющегося, не щадя себя, во имя справедливости, вынужденного преодолевать всевозможные трудности, не сдающегося и терпящего поражение. Привычные победы «добра» усыпляют, стойкость, проявляемая борцом в несчастье, пробуждает в читателе новые силы, побуждает его к самостоятельному, личному действию.


Он, конечно, задумывался о характеристиках общественно-политических систем. Для него дело было даже не в унылых и в чем-то, несомненно, условных парадигмах: «социализм» — «капитализм». Дело — в ценностных основаниях бытия: трудовое или потребительское общество, вместе или порознь, все за одного и один за всех или каждый за себя, и только бог за всех? Дело в том, могут ли люди построить общественные отношения, опираясь на разум, или будут подобны щепкам на волнах. Дело в убеждении: базис человеческой свободы есть равенство условий для высвобождения сущностных сил человека, и этот базис социален.

В то же время служба в органах безопасности давала ему необходимый материал для понимания имперской сущности «сверхдержав», и надо было быть блаженным, а не политиком, чтобы возомнить, что «одна сверхдержава лучше, чем две». Он же был именно политиком и имел достаточные основания для вывода: «Мира у империалистов не выпросишь». Для участия в игре мировых сил, по определению, нужна сила.

Один из «архитекторов перестройки» бросил позже по этому поводу: «дело не в том, кто кого поимеет». Видно, лукавил.


Международная ситуация в 15 месяцев властвования Андропова складывалась неблагоприятно. Продолжалась война в Афганистане; когда-то он стоял у ее начала, теперь ей не было видно конца. Союзная Польша жила в режиме военной диктатуры, и только этот жесткий режим препятствовал рабочим Польши в одночасье перевернуть коммунистическую власть.

В США полным ходом шли опытно-конструкторские проработки системы противоракетной космической обороны. Он не хотел, чтобы военное противостояние вышло в Космос — это было чревато новыми миллиардными затратами, между тем, экономика СССР и так чрезмерно перегружена «оборонкой». Но если СОИ — угроза на будущее, то уже сейчас Европа буквально нашпигована ракетами среднего радиуса действия: американским «Першингам» и крылатым ракетам лету до нас 5—7 минут… Он тут же принял «ответные меры».

Крайнее напряжение и тупик в противостоянии двух сверхдержав символизировала история с южнокорейским «Боингом-747» с 269 пассажирами на борту, летевшим из Америки, углубившимся на 500—600 км в пределы территории СССР над Камчаткой и Сахалином и сбитым в ночь на 1 сентября советским истребителем; экипаж и пассажиры погибли.


Андропов не собирался отсиживаться в этом тупике. Планировалась его встреча с Р. Рейганом. Лидер советского государства, занимавшего одну шестую часть планеты, предлагал подумать о 2000-ом годе, предложить всему мировому сообществу рассчитанную на 15 лет антиядерную программу и план экологического оздоровления планеты, а также широкую гуманитарную программу борьбы с голодом. Он сам возглавил комиссию по нормализации отношений СССР с Китаем.


Уже долгое время Андропов был тяжело болен. Когда он пришел на вершину власти, смерть подступила к нему вплотную.

Когда в начале июля в Москву приехал канцлер ФРГ Гельмут Коль, контраст между ними был разителен; Андропову стоило немалых усилий встать на ноги, с улыбкой пройти по бесконечно длинному кабинету навстречу огромному, мощному, здоровому немцу. На сессии Верховного Совета летом 1983 года он выступал с места, хотя и встал. Он не смог спуститься к трибуне. Когда приезжал в Кремль, с трудом преодолевал несколько ступенек до лифта.

С осени он был обездвижен, но продолжал диктовать письма и записки, давать поручения по телефону, принимать помощников и секретарей ЦК, просматривать громадное количество бумаг, читать и шифрограммы, и новые литературные журналы.

Но только сосредоточенная его воля ценой монотонных усилий поддерживала деятельность организма, угасавшего под воздействием старения и болезней, все меньше отзывавшегося на старания врачей. Он терпеливо помогал врачам, отлично зная, что в конечном итоге всегда побеждает энтропия. Но когда его тело уже вело жизнь на грани тления, его дух, почти лишенный физической опоры, продолжал оставаться и стойким, и ясным. И хотя уже мало кому оставались нужны его необыкновенные начитанность и память, он не считал возможным обращать внимание на болезнь и пренебрегать надлежащей работой и работал, служа бытию буквально до последней секунды. Он умер 9 февраля 1984 года.


Одно из стихотворений Юрия Андропова, написанное для себя:

Да, все мы смертны, хоть не по нутру
Мне эта истина, страшней которой нету.
Но в час положенный и я, как все, умру,
И память обо мне сотрет святая Лета.

Мы бренны в этом мире под луной:
Жизнь — только миг (и точка с запятой);
Жизнь — только миг; небытие — навеки.
Крутится во вселенной шар земной,
Живут и исчезают человеки.

Но сущее, рожденное во мгле,
Неистребимо на пути к рассвету.
Иные поколенья на Земле
Несут все дальше жизни эстафету.

Вот, собственно, все, что касается его понимания «истинных целей бытия».


Квартиру на Кутузовском проспекте его дети так и не приватизировали, «миллионы баксов прошляпили». Но — нельзя, это противоречило бы отцовым принципам: квартира-то была государственная, служебная, общая — не собственная. У современных мещан это называется «коммунистический фундаментализм».



У греческого философа Платона, которого правомерно считают древним предтечей коммунизма, есть книга «Государство». Он рассуждает там об идеальном, построенном на разумных основаниях обществе. В качестве решающего условия осуществления описанного им государственного строя Платон выдвигает отбор и воспитание тех, кто по своим природным свойствам годен для охраны страны. людей мастерства и величайшего старания, людей подвига, веры и вполне осознанной цели, людей ясного духа и глубокого внутреннего порядка. Таких людей, смыслом существования которых является служение государству, философ называет — Стражи.

версия для печати