Коммуналиссимус

МИНДОЛИН Владимир Александрович

Властители России

НИКОЛАЙ II

КЕРЕНСКИЙ

ЛЕНИН

СТАЛИН

ХРУЩЕВ

БРЕЖНЕВ

АНДРОПОВ

ГОРБАЧЕВ

ЕЛЬЦИН

ПУТИН

Коммунальность – «подавляющее большинство», солидарность слабых, стихийная, недифференцированная социальность, общность себе подобных, одинаковых людей. Коммунальная масса временами способна к самоотречению и даже самопожертвованию, но обычно движется по линии наименьшего сопротивления, по направлению к примитивной по организации социальной системе, стремящейся к полной однородности.

Коммунальность возникает в истории для совершения подвига, исполнения долга и достижения ясно обозначенной цели. Если ничего этого нет, – а Брежнев, как и большинство советских обывателей его эпохи, похоже, даже не задумывался об этом – люди разобщаются, коммунальность превращается в мерный и безотрадный распад.

Эпоха коммунальности в жизни Российской империи длилась 70 лет. Из них четверть века напрямую связаны со Сталиным и почти 20 лет – с Брежневым. Так что эти двое – символы социализма в нашей стране, во всяком случае, социализма государственно-бюрократического. Сталин и Брежнев олицетворяют советскую «сверхдержаву», первый – ее рождение и взлет, второй – ее загнивание и начало конца.

Леонид Ильич Брежнев был личностью заурядной по своим целям – ничего за пределами своей жизни. Но он был совсем не так прост, когда дело шло о средствах,– сумел так внедриться в ядро власти и укрепиться там, что, когда сам он превратился в куклу, в муляж, в нечто почти безжизненное, тело власти продолжало оставаться незыблемым и, казалось, пребудет в веках.

Брежневу было немного за тридцать, когда он достиг обкомовского уровня власти. Не каждый умел быть таким – почти одинаково улыбчивым и дружелюбным по отношению и к подчиненным, и к начальству – только к начальству чуточку подвижнее, чуть-чуть широкодушнее, чуть точнее и тоньше, и с более откровенной готовностью угодить. И уже тогда ощущалось в нем это радушие, эта снисходительность к людям. А с другой стороны, умение тихо, незаметно и бесшумно «прижать» поперечного человека. Эти нехитрые навыки составили условие его успеха на руководящей работе. И если брежневское радушие было безгранично, любвеобильно и индивидуально, то «прижимание» – непреклонно, неумолимо и коллективно. А что такое партийный руководитель, если не умелец в делах коллективной организации? Разбирался он в людях хорошо, особенно тонко чувствовал и умел использовать их слабости.

А до этого он существовал бесцветно и случайно. Служащий в первом поколении, из крестьян, работал на маслозаводе, слесарничал, окончил техникум землеустройства. Сам курский, поработал на Урале и даже дослужился там до зампредседателя какого-то райисполкома, до замзава окружного землеуправления. Потом – Днепродзержинск, директор металлургического техникума, завод – начальник смены, армия – политрук танковой роты; опять директор техникума. Он все никак не мог угнездиться.

Карьерный старт дал ему 1937-ой – год начала такого его подъема, который в течение последующих тридцати лет приведет его на вершину власти в гигантском государстве, сделает одним из самых влиятельных людей на Земле. В том году Сталин взялся целенаправленно уничтожать старую гвардию большевиков, из них выбивал наиболее способных, сильных. На всех этажах власти понадобились тысячи и десятки тысяч новых людей, желательно как раз таких, как Брежнев. Никаких. У которых не было биографий.

Войну Брежнев прошел с начала до конца – он был политработник – воспитывал людей в действующей армии. Получил контузию – при взрыве парохода на одной из переправ. На кинокадрах парада Победы Брежнев виден в одной из первых, престижных колонн – статный, густобровый генерал-майор с четырьмя орденами на груди браво печатает шаг по Красной площади.

В 1948 году видим его первым секретарем обкома в Запорожье – выносливый и оборотистый секретарь обкома работал по 24 часа в сутки, дневал и ночевал в заводских цехах. Из Кремля приказывали: «Больше металла!», и металл шел. Запорожье, как известно, от Киева недалеко, а в Киеве делами Украины заправлял после войны Хрущев, который и передвинул Брежнева на 80 км севернее – поставил во главе Днепропетровского обкома. В 1950-ом передвижка в номенклатуре привела его в Кишинев, где он стал первым секретарем компартии молдавии. Известна ироническая реплика Сталина по этому поводу: «Какой красивый «молдаванин».

После ХIХ съезда Брежнев почти взлетел – он стоял недалеко от Сталина на трибуне мавзолея – секретарь и кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. Но – он даже не успел повидаться с вождем. После смерти Сталина его карьера временно встала под вопрос, на мавзолей его больше не пускали.

Выручил Хрущев – в 1954-ом он послал Брежнева в Казахстан руководить освоением целины. Обстановка на целине была близка к фронтовой. С привычным умением Брежнев организовывал людей на строительство дорог, мостов, элеваторов, агрогородов, боролся с ветровой эрозией почвы – чудовищными степными смерчами, – твердо выруливал на поворотах.

Хрущев как «Верховный главнокомандующий» был несдержан на язык и угрозы, и пальцем по голове соратника мог постучать, и, кажется, там, в Казахстане, Леонид Ильич заработал свой первый инфаркт. Второй – в 1957-ом, в разгар схватки с «антипартийной группой», когда в ходе «дискуссии» Леонид Ильич разволновался и стал падать в обморок.

Зато он снова стал «портретом». В 1960 году он замещает Ворошилова на престижной и безвластной должности Председателя Президиума Верховного Совета СССР, и теперь Леонид Ильич всегда оказывается вторым после первого – и на трибуне мавзолея, и на митингах, и на банкетах. Хрущев говорил: «Представительствует он хорошо, а – слабак».

Царь Никита был не прав. К тому времени Брежнев уже четыре года курировал в ЦК оборонно-промышленный комплекс – в том числе программу строительства атомных подводных лодок, проведение атомных испытаний, работал с ракетчиками, с деятелями военного и гражданского космоса. Никто из многочисленных академиков, крутых директоров секретных заводов и КБ не назвал его «слабаком». Когда он летал с государственным визитом в страны африки, загорелись 2 из 4-х моторов самолета – он, единственный из пассажиров, оставался невозмутим.

Всегда старался услужить. Однажды на космодроме Байконур мощный порыв степного жаркого ветра сорвал соломенную шляпу с головы Хрущева. Молодые офицеры-охранники бросились догонять шляпу премьера. Уже довольно полный Брежнев пробежал быстрее всех, обогнал их всех и первым нагнал шляпу. Хрущев был человек в чем-то наивный. Он, например, сохранил от сталинских времен правило, когда «секретчики» каждый вечер проверяли настольные календари работников ЦК и давали сводки, кто чем дышит. Зная об этом, Брежнев округлым своим почерком писал в календаре: «Встретили Н.С. Радостная и приятная встреча», «Ура! Приземлился Н.С. Победа и радость!». Хрущеву это докладывали. Тот считал Брежнева «парнем надежным». Но, конечно, угодники и льстецы не бывают надежны, и в человеческом обществе, как в физике, действует простой закон: опираться можно лишь на сопротивляющуюся среду.

Когда в 1964-ом созрел сговор против Хрущева, Брежнев оказался среди «активистов». В решающий момент накануне пленума будущий вождь уехал в ГДР, рассчитывая, что предварительную работу по снятию Хрущева сделают без него. Там, на одном из приятельских ужинов в советском посольстве, его увидела знаменитая оперная певица Галина Вишневская.

Вспоминает она об этом так: «Господствовал за столом красивый, темноволосый, жизнерадостный, подвижный сангвиник в элегантном костюме. Он беспрестанно провозглашал тосты, читал стихи». У красивой, гордой, резкой, своенравной женщины он не вызвал дурных чувств.

Сентябрьским вечером после решающего пленума ЦК КПСС новый хозяин империи закатил превосходный ужин для друзей. Еще два дня назад он впадал в прострацию и почти сползал на пол у телефона, трубка жгла ему руки: «Что мы делаем? Хрущев узнает, он нас всех…». А теперь, находясь в легком подпитии, смеялся: «Ну вот, я ваш царь». Он и правда чувствовал себя царем и, по объему полномочий, он действительно был им, ибо в руках его находилась необъятная власть. Он монотонно усиливал эту власть. Аккуратно избавился от своего главного соперника Шелепина, последовательно выдавливая его на второстепенные посты.

Потихоньку убрал и других, в чьей лояльности не был достаточно уверен. Не сразу, но довольно быстро рассадил на ключевые посты в партии и государстве своих друзей и сторонников.

На вершине власти Брежнев обнаружил выдающуюся хитрость, точнее сказать, хитроумность. Он умел, если нужно, напрягать взаимоотношения между подчиненными, создавать систему сдержек и противовесов в механизме власти.

Один из ветеранов советской дипломатии, посол в США А. Добрынин рассказывает, как, оказавшись во время визита в США один на один с президентом Р. Никсоном в его загородной резиденции Кемп-Дэвид, Брежнев вдруг принялся жаловаться на «антиамериканизм» членов Политбюро, выказывая себя единственным проамериканским деятелем в советском руководстве. Так он создавал у американцев заинтересованность в себе – чтобы они думали, что любой другой будет для них хуже.

Один из его помощников читал «Фауста» наизусть и на языке оригинала, другой мог часами цитировать классиков марксизма-ленинизма, третий был дока по части хозяйственной практики и статистики. Сам Леонид Ильич, красивый и чувствительный, и еще не старый, во время застолий нараспев декламировал Есенина:

«Не жалею, не зову, не плачу
Все пройдет, как с белых яблонь дым
Увяданья золотом охваченный
Я не буду больше молодым».

Получалось неплохо. Книжки читать он не любил. Научные – особенно. Не без остроумия бросил както: «Только не говорите мне, что Брежнев читал Маркса». Положа руку на сердце, он и Ленина читал, как свои доклады читал – медленно и неверно, и далеко не всегда понимая, о чем речь. Вообще, читать не любил. Министр иностранных дел Громыко как-то на отдыхе принес ему великолепно изданную книгу о титане Возрождения Леонардо Да Винчи. Он книгу не осилил, сказал, отдавая: «Отвык вообще читать». Постепенно он отвыкал и от систематической работы: дельные люди в аппарате готовили для него доклады и речи, которые он зачитывал с трибун.

К Сталину, пока тот был жив, Брежнев относился со страхом и уважением, а после смерти вождя – безразлично. Но практично. Невыгодно, считал Брежнев, развенчивать Сталина, потому что это плохо скажется на отношении народа к власти. Слушая на ХХ съезде четырехчасовой доклад Хрущева о Сталине, Брежнев черкнул в своей записной книжке: «Доклад не сбалансирован». Баланс был нужен для того, чтобы избежать позора и неудобств. Баланс достигался через замалчивание преступлений сталинской поры – придавлены были те, кто все же пытался о них говорить.


Ему не нравилось, что Хрущев расшатал сталинскую систему государственного и общественного устройства – хотя бы потому, что сам Брежнев именно из этой системы и вышел, в ней преуспел. Поэтому систему он сохранил, лишь не велел затачивать зазубренные и поржавевшие ножи репрессий. Он бережно пестовал привилегированную элиту, осознанно попустительствовал ей и в этом, хоть был не дама, а кавалер, уподобился Екатерине Великой, о которой Пушкин писал: «Развратная государыня развратила свое государство».

Самых ярых критиков системы охлаждали в лагерях, пеленали в смирительные рубахи или выталкивали за границу, и этого оказывалось достаточно.

Так и продолжали жить – торжественно, пьяно, уныло, без покаяния, со скисшими душами, со скелетом в шкафу.

Человек верит в то, что он воспринимает и ощущает как самое главное в своей жизни. И что же было для него самым главным? Больше всего он любил быструю езду на автомобиле, когда тело ощутимо перемещается в пространстве. А динамика мысли была для него недоступна: мысль не тревожит, дело стоит, тело летит – вот хорошо!

Было у него в жизни главное решение – ввод войск в Чехословакию, где в 1968 году происходил быстрый дрейф в сторону рыночной и демократической модели общественного устройства. Поступок этот нельзя поставить ему в заслугу: опасаясь «эпидемии» в других странах Восточной Европы и усиления НАТО в ущерб СССР, брежневцы ввели в Прагу танки. Руководители КПЧ были захвачены, привезены в москву, и там Брежнев продиктовал им свои условия. Чехи и словаки говорили тогда: «Вы увидите, что у вас будет то же самое, только некому будет вводить танки». В сущности, они оказались правы.

Решение о Чехословакии далось ему нелегко – путем напряжения и перенапряжения, что при его подвижной и чувствительной нервной системе стало испытанием, которого он без расслабляющих таблеток не смог даже и выдержать. К транквилизаторам с тех пор пристрастился пожизненно. Решение это расслабило и систему, которую он таким образом защитил от «разлагающего социал-демократического влияния», – система тоже как бы подсела на таблетки – верный путь к маразму.

Когда-то Леонида Ильича отличала азартная любовь к машинам, к быстрой езде, он позволял себе гонять по неизвестным трассам со скоростью 160 км в час, и даже в возрасте между шестьюдесятью и семьюдесятью он все еще предавался этой своей самой сильной страсти. Болел футболом, хоккеем, любил смотреть американские боевики. Ценил красивых женщин. Неплохо плавал. Охотился самозабвенно и сноровисто. Оставался голубятником, любителем и знатоком турманов и собак. Заядлым курильщиком (норма – полторы-две пачки в день). Человеком застолья, предпочитавшим водку коньяку. Знатоком и декламатором стихов Есенина и Твардовского.

Где все это было теперь, на исходе 70-х и в начале 80-х, «где снега минувших лет»? Склеротичный, слезливо-сентиментальный старик, переживший инсульт и инфаркт, с онемевшей челюстью и сломанной ключицей (на авиазаводе в Узбекистане на него обрушился большой и тяжелый стапель), он не мог выносить никаких нагрузок, и верен был теперь только болезненной и смешной любви к орденам.

Окружение, никого не стесняясь, обеспечило ему ежегодные золотые звезды, золотую медаль академии наук, Ленинскую премию мира и Ленинскую премию в области литературы, маршальский жезл и даже высший полководческий орден – Победы – событие, вызвавшее возмущение, если не презрение, у немногих из еще остававшихся в живых фронтовиков. Он жил в каком-то роскошном и призрачном мире полусна-полуяви и все более утрачивал контакт с реальностью.

После обеда уходил спать и спал часов до шести.

Кассеты с песнями Высоцкого гремели по всей его даче. Он морщился, но не мешал молодежи «беситься». Добродушная дочь его, Галина, в партии никогда не состояла, зато уж точно бесилась вволю и на виду у всего московского «бомонда».

Последний раз Брежнева видели 7 ноября 1982 года: он механически помахивал рукой, сидя на специальной подставочке на трибуне мавзолея. Демонстранты с угрюмым безразличием махали ему в ответ.

Фактически он давно стал политическим овощем, и только окружение искусственно раздувало, точнее, теплило в нем видимость жизни. Средний возраст членов Политбюро перевалил за 70 лет. Хронофаги, ветхие, призрачные старики, которым место только под кислородным колпаком, в свободное от лечебных процедур время деловито консервировали одну шестую часть планеты, равнодушно надзирали над тем, чтобы неизменным оставалось их громоздкое и неэффективное государство, чтобы не изменялось и подвластное государству иерархическое общество – выше всех в нем стояла бюрократия, делившая потребительские блага с интеллектуальной и художественной элитой, затем – многообразные деятели торговых оборотов, далее шел рабочий класс, внизу находилось крестьянство. Две численно растущие группы как бы вычеркивались из иерархии – бомжи и дельцы «теневой экономики»: в реальности они существовали, но за реальность не признавались. Однако и тех, и других становилось все больше.

А в мировом океане двигались по секретным маршрутам атомные подводные лодки, в небе постоянно находились сверхзвуковые бомбардировщики, под землей – ракетно-космические системы. Несли круглосуточное свое дежурство ракеты грунтового и железнодорожного базирования, системы спутникового слежения. Заводы поставляли все новые и новые ядерные заряды, крылатые ракеты, межконтинентальные сверхзвуковые самолеты. По утрам сплошным потоком шли на работу солдаты армии оборонных НИИ и КБ. Советские самолеты производили бомбометания в афганистане. Советские резиденты на Западе методично собирали сведения об агрессивных планах вероятного противника. Росло напряжение, с обеих сторон усиливалась мания преследования.

Брежнев думал, что народу нужен хлеб и защита от войны. Но народу много чего было нужно. Нарастание дефицитов шло параллельно с обострением стремления обладать. Внутри показного «коллективизма» набухал свирепый эгоизм миллионов советских мещан, отличавшихся от мещан европейских двумя качествами: ослабленной способностью к труду и усиленной жаждой потребления.

50 процентов дефицитов распределялись среди 1 процента распорядительного населения – то была «элита».

Анекдот тех времен:

– Почему исчезли из продажи шапки из ондатры?

– Потому, что ондатры размножаются в арифметической прогрессии, а номенклатурные работники – в геометрической.

В придачу к хорошим зарплатам «слуги народа» имели служебные машины, дачи, лучшие квартиры, закрытые распределители, книжные экспедиции, спецполиклиники и спецсанатории, спецшколы для детей, необременительные загранкомандировки, персональные пенсии, депутатские комнаты в аэропортах и т.д. ,– всего не перечислить.

Привыкнув к старым и рассчитывая на новые привилегии, «элита» уже сдала в архив истории принцип социальной справедливости и готова была спокойно расстаться с социальным строем, декларировавшим этот принцип. Скоро после Брежнева эта номенклатурная братия сменит кожу и предастся капитализму с совершенным, но, впрочем, привычным бесстыдством.

Справедливости ради, надо сказать, что кое-что в это благотлетворное время доставалось и рядовым обывателям, кое-что все же у них было: санатории, профилактории, премии, тринадцатые зарплаты, дешевые билеты на самолеты, жилье без ипотеки, низкие квартплаты, бесплатные медуслуги, серая сытость, относительная безопасность, возможность время от времени покуражиться перед начальством, буйство коммунальности, смутное чувство сверхдержавности, духовые оркестры… Все это Брежнев им гарантировал, все более, правда, слабея.

Люди, миллионы людей работали под его руководством все хуже и хуже, и они работали бесцельно. Страх, так заботливо культивировавшийся Сталиным, уже исчез, исчезли вдохновение и энтузиазм, совестливых тоже стало меньше. А интерес, личный и коллективный, производственный интерес, Брежнев им подорвал, свертывая косыгинскую реформу. А не свертывать реформу он не мог, потому что реформа порождала проблемы. А решать проблемы он и его «товарищи по коллективному руководству» не могли, потому что они даже и понять их как следует не могли. Надо было напрягать голову и все тело, и нервничать, и рисковать, и испытывать неуверенность в том, что будет. Нет, он заслужил спокойную жизнь – «без экспериментов», без всех этих «импровизаций». Без «субъективизма», без «волюнтаризма». Живи, и жить давай другим. А после меня хоть потоп, хоть килька, хоть ливерная колбаса.

После него осталось множество дорогих подарков, среди которых были десятки автомобилей, сотни ружей и даже бюст из чистого золота, отлитый где-то в заботливой Средней азии.

Как-то, когда Брежневу стали рассказывать, что много воруют в государстве, он вдруг расфилософствовался: «Ну что ж, я, когда учился на рабфаке, бывало, мы по вечерам подрабатывали на разгрузке товарняков. Бывало, и прихватывали мешок-другой. Людей тоже можно понять: жить каждому надо». Воровали с каждым годом все больше.

Два термина характерны для эпохи Брежнева: «несуны» и «теневики». Под «несунами» подразумевались трудящиеся, представители «героического рабочего класса», «славного колхозного крестьянства» и «народной интеллигенции», которые тащили с производства, кто что мог, для начинки или починки домов или дач. «Теневики» были явлением более высокого порядка, они расхищали государственное имущество по-крупному, «уводили» из-под контроля государства цеха, заводы, совхозы, магазины, склады. Пропадали иногда целые поезда (из Владивостока состав вышел, а до Таллина не дошел, исчез в какой-то «черной дыре»). Хозяйственные преступники-нелегалы, частично сросшиеся с государственным или партийным аппаратом, безнаказанно присваивали себе до 1/10 национального дохода страны, тайно богатели. Так что, в известном смысле, это была эпоха первоначального накопления капитала.

Бюрократия сидела на капитале политическом. Создав почти для каждого министерства дублирующие отделы в ЦК партии и связав по рукам и ногам умного, твердого и компетентного главу правительства а. Косыгина, Брежнев на местах усиливал обкомы партии, отдавая в их руки многочисленные кадровые согласования.

Косыгин, мысливший, несомненно, шире своих высокопоставленных коллег, рассматривался ими лишь как «хозяйственник» и в силу этого как бы ущербный руководитель. А Брежнев был руководитель вообще, так сказать, широкого профиля, и не важно, что он не мог похвастаться профессиональными знаниями или высокой образованностью. Вокруг Брежнева собрались «политики», они заполнили многочисленные отраслевые отделы в ЦК, и их, немногословных и важных, становилось все больше. А в правительстве сидели «технократы», товарищи, которые кое-что, может, и понимают, но не до конца и не вполне понимают, люди как бы второго сорта. Более или менее знающие и умеющие подчинялись тем, кто знал и умел меньше. А наверху сидел человек, который читал и говорил с заметным усилием и все хуже ориентировался в пространстве и во времени. Большое дряблое тело империи увенчивалось атрофированной головой.

Во внутренней политике его принципом было ничего не менять, оставить все как есть. Аппарат КПСС был хорошо отрегулирован и работал, можно сказать, в автоматическом режиме. Еще лучше был отлажен аппарат госбезопасности, вторая, вместе с партаппаратом, основа его власти. Кадры в верхних эшелонах власти не менялись, прорастали дружескими и родственными связями, пускали глубокие корни в отраслевых министерствах и во множестве областей. Каждый был князем в своем ведомстве или на своей территории.

В огромной, покрытой коврами приемной министерства путей сообщения обитали два огромных пятнистых дога, рядом сидел пожилой секретарь министра в форме железнодорожника, за огромной дубовой дверью находился престарелый министр.

Министерства все хуже выполняли плановые задания, ссылаясь на «объективные трудности». На одном из пленумов ЦК КПСС Брежнев рассердился. Он стал поднимать министров, как школьников, спрашивал: «Вы будете работать или нет?» Они стояли почтительно, но не боялись. Они чувствовали в нем своего человека.

И вот он, «перегиб и парадокс»: глава страны, где все до мелочей фактически планируемо и контролируемо, жалуется на пленуме ЦК: «Растет число факторов, находящихся вне нашего контроля». Говоря другими словами, нарастала социальная энтропия.

Что скрывалось за фасадом государственного здания, на котором было написано: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи», а также «Экономика должна быть экономной»? Гигантская корпорация, где все друг друга дополняло и ничто ничему не мешало: Советы, органы государственной власти, к власти отношения не имели, партаппарат, наоборот, стоял у кормила власти, но партия за власть не боролась, потому что власть ей гарантировалась конституцией. Комсомольские секретари скромно отоваривались в закрытых распределителях. Профсоюзы не спорили с работодателем. Зарплата не зависела от количества и качества труда. Производство показывало нулевой темп роста. В промышленности сроки проектирования и строительства все удлинялись и приблизились по времени к циклам смены промышленных технологий. Спрос не рождал предложения. Мужчины врали на работе и пили дома. Женщины вне работы стояли в очередях, а на работе записывались в очереди. Газеты обсуждали морально-этические аспекты действительности, которые из действительности уже исчезли, и публиковали передовицы, которых никто, кроме первого зама редактора, не читал. Границы между добром и злом постепенно стирались. Монотонность событий рождала иногда недоумение: то ли это будет вчера, то ли оно уже было завтра. Росло число холуев и самоубийц. Все были послушны. Не то чтобы у людей атрофировалось чувство протеста, но предмет протеста был непонятен. И даже Леонид Ильич, очевидно олицетворявший алогичность жизни, вызывал не протест, а лишь смутное недоумение: интеллигенция, глядя на него, вспоминала, что абсурдно самое ядро бытия, а с народом они воспринимали друг друга, как рыбы воспринимают рыб из другого аквариума. Никто ни в ком особенно не нуждался. Когда он старательно зачитывал по телевизору обращения к народу, главной его задачей было правильно увидеть расположенные перед ним строки не им написанного текста, превратить их в звуки и послать эти звуки в ного текста, превратить их в звуки и послать эти звуки в красный глазок телекамеры. А с той стороны экрана никто его не слушал. Второстепенный какой-то деятель – с неограниченными полномочиями. Генеральный какой-то дегенератор.

Про него рассказывали анекдоты. Однажды к нему постучали. Он подошел к двери, нацепил очки, вынул бумажку из кармана и зачитал: «Кто там».

Из воспоминаний Б.Н. Ельцина (тогда первого секретаря Свердловского обкома): «Нам надо было пробить вопрос о строительстве метро – всетаки уже миллион двести тысяч в Свердловске, а для этого нужно было решение Политбюро. Поэтому решил пойти к Брежневу. Созвонился. «Ну, давай, приезжай»,говорит. Я, зная стиль его работы в тот период, подготовил на его имя записку, чтобы ему оставалось только наложить резолюцию. Зашел, переговорили буквально пять-семь минут – это был четверг, обычно последний день его работы на неделе, как правило, в пятницу он выезжал в свое Завидово и там проводил пятницу, субботу и воскресенье. Поэтому он торопился в четверг все дела закончить побыстрее. Говорит мне: «Давай, диктуй, что мне писать». Я, естественно, диктую: «Ознакомить Политбюро, подготовить проект постановления Политбюро о строительстве метро в Свердловске».

Он написал то, что я ему сказал, расписался, дает мне бумагу. Но, зная, что даже при этом документы потом где-то терялись, пропадали, я ему говорю: «Нет, вы пригласите помощника». Он приглашает помощника, и я говорю: «Дайте ему поручение, чтобы он, во-первых, зарегистрировал документ, а во-вторых, официально оформил Ваше поручение: «Разослать по Политбюро». Он тоже молча все это сделал, помощник забрал бумаги, мы попрощались, и скоро Свердловск получил решение Политбюро о строительстве метро».

Молоденький недалекий младший лейтенант Ильин стрелял в него еще в 1969 году, но убил шофера машины, в которой ехали космонавты. Ильин хотел заменить Брежнева Сусловым, который ходил в калошах, требовал, чтобы его автомобиль ездил со скоростью лошади и мыслил категориями 1952-го года. Ильина поместили в лечебницу для душевнобольных. Больная система помещала в психушки не только за теракты, но и за слова, и чем дальше, тем больше, но критиковать власть на кухнях не возбранялось. Кухни в хрущевках стали оплотами и символами «социалистической демократии».

Уезжая в 1972 году не по собственной воле из СССР, Иосиф Бродский написал Брежневу письмо. В письме поэт просил дать ему возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле: «Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны». Поэт на то и поэт, чтобы найти главный аргумент столь же простой, сколь и неведомый в политике: «Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело». Брежнев, скорее всего, это письмо не читал.

Годом позже в письме Брежневу и его соратникам Александр Солженицын мучился предчувствием грозящей СССР национальной катастрофы и искал пути ее избежать. И опять никто из «вождей» письма не читал. Не нужны им были ни его мнения, ни его сомнения. Ни тем более его призывы «отказаться от мертвой буквы ради живого народа», «не погубить Россию в кризисе западной цивилизации».

Было, правда, в стареющей команде Брежнева три деятеля необычного закала, на них многое держалось в дряхлеющей системе. Первым был Андропов, шеф КГБ, – как он сам говорил, «Не последний человек в государстве». Вторым – министр обороны Устинов, из сталинских еще наркомов, человек выдающейся энергии и хватки. Немногословный Громыко умело вел многосложные иностранные дела. Но и эти трое имели слабости: министр иностранных дел был чрезмерно гибок, когда обращался лицом к Леониду Ильичу, и неумолимо тверд, когда разговаривал с Западом. Устинов считал, что военная сила в игре мировых сил – главный аргумент, и безоглядно наращивал ее за счет других жизненных сил государства.

Что касается Андропова, то он мечтал возглавить это государство и послужить ему с решающей пользой. Но прямой путь из КГБ в Генсеки был беспрецедентен и заказан, и надо было до поры прижизненно мумифицировать Леонида Ильича, сохранить его, чтобы сохраниться для власти самому, надо было выжидать до главного дела, и он выжидал, лавировал, оберегал «вождя». А когда станет можно, окажется поздно и он умрет «в начале славных дел».

Что Брежнев еще мог сделать и сделал – это стать для каждого из них незаменимым: получив каждый в своей сфере огромные полномочия, никто из них не хотел другого начальника. Леонид Ильич сумел так расположить их друг относительно друга, так продумал их интересы, так рассчитал связи и противоречия между ними, что именно он, и никто другой, являлся необходимым элементом в системе высшей власти. Исключи его присутствие, и все они теряют что-то, и весьма существенное, из арсенала своего влияния, и их благополучие оказывается под угрозой. Он был им всем нужен, и это был симбиоз. Для повышения устойчивости и взаимной выгодности симбиоза время от времени (редко) в руководящую группу внедрялся какой-нибудь «бесструктурный шарик», вроде Черненко, преданного и не лишенного амбиций помощника. На Западе брежневское Политбюро называли «кремлевской геронтократией».

Владимир Высоцкий сочинил тогда песенку о времени: «Обиделось время, и застыли маятники времени. И двенадцать в полночь не пробило. Все ждали полдня, но опять не дождалися. Вот какое время наступило…».

Ничто, впрочем, не абсолютно. Застой тоже имеет хронологию заслуживающих упоминания дел. Выписываю почти наугад. Вступил в строй нефтепровод «Дружба» (Сибирь страны Восточной Европы). Отменены акты о судебном преследовании верующих. А.Леонов вышел в открытый космос. Выведен на орбиту первый искусственный спутник Луны. Введена ежемесячная зарплата в колхозах. Состоялся переход на пятидневную рабочую неделю с двумя выходными днями. Реабилитированы крымские татары. Заработала на полную мощность Братская ГЭС. Введен в действие трансконтинентальный газопровод «Средняя Азия – Центр». Заработала Единая энергетическая система Европейской части СССР. Пущен Волжский автомобильный завод в Тольятти. Подписан Договор об ограничении систем противоракетной обороны и Соглашение об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1). Достигнут военно-стратегический паритет с США, примерное равенство сил двух блоков – НАТО и Варшавского договора. Повышены пенсии. Возобновлено строительство Байкало-Амурской магистрали, введен первый участок. Проведен совместный космический эксперимент СССР и США по программе «Союз – Аполлон». Состоялась Всесоюзная перепись населения СССР, численность которого составила 262,4 млн. чел.

Но все уже вслух говорили о том, что он протянет не долго, рассуждали насчет того, кто его сменит и когда. Здоровье Брежнева как лидера одной из двух мировых сверхдержав стало реальной проблемой западных разведок. Один из западных журналистов писал в начале 80-х годов: «Иногда он выглядит так, будто не сможет протянуть и дня, иногда намного лучше». Примерно также выглядела и вся возглавлявшаяся им система. Иногда она выглядела так, будто не сможет протянуть и дня, иногда, кажется, лучше.

Сентиментальный и очень чувствительный человек, при жизни Леонид Ильич умилялся по любому случаю, плакал по многим поводам, а перед лицом смертей знакомых и даже мало знакомых ему людей даже рыдал. Когда он сам покинул этот мир, плакальщиков было, прямо скажем, не много. Все как-то притихли, без особой надежды, а по радио весь день звучал романс из музыки композитора Георгия Свиридова к пушкинской «метели» – монотонно исполнявшийся и непонятый ни оркестром, ни слушателями гимн потаенной, нарастающей страсти. Одно чувство, и вправду, нарастало в людях – ожидание и желание перемен, уже неважно каких.

версия для печати