Вице-президент Российской академии наук, Председатель Санкт-Петербургского научного центра РАН, академик РАН, лауреат Нобелевской премии 2000 года, депутат Государственной Думы

Знания накапливаются с невероятной скоростью, и то, что вчера считалось вечным и незыблемым – сегодня уходит в небытие. Меняются потребности производства и экономики, все более разнообразных навыков требуется человеку, чтобы быть востребованным специалистом. Поиск новых знаний сегодня включает и поиск новых форм обучения. С вопросами о реформе системы образования мы обратились к человеку, который преуспел и в том, и в другом – лауреату Нобелевской премии Жоресу Ивановичу Алферову, организатору Научно-образовательного центра.



– Как Вы считаете, уровень образования в России достаточен для построения инновационной экономики? Смогут ли люди работать с высокими технологиями, смогут ли наши дети воспринять столько информации? Или лучше сделать акцент на развитии социальных навыков, больше давать общественных наук и сократить часы физики и математики, как это предлагается в одном из вариантов реформы?

Моя позиция, естественно, такая, что нельзя отказываться от фундаментального образования. Если мы говорим об инновационной экономике, то не нужно забывать простых вещей. Что такое инновационная экономика? Это производство, основанное на высоких технологиях, на достижениях науки. Да, наша страна очень богата природными ресурсами, и сегодня в силу той ситуации, которая сложилась в мире, Россия может использовать свои ресурсы для получения больших финансовых возможностей. Но главная экономическая задача России – я это говорил всегда, и это хорошо понимают очень многие – развитие экономики высоких технологий. Естественно, что развивать ее могут, прежде всего, образованные люди, и для этого необходимо именно фундаментальное образование. Это значит, что никоим образом нельзя сокращать ни физику, ни математику. Дело не только в необходимом наборе знаний, но еще и в определенных мыслительных навыках – привитой способности решать соответствующие задачи. При этом должны появляться новые предметы, например, информатика, которая в последние годы вошла в образовательную программу.

Насчет недостатка социальных навыков, хочу сказать, что школа, конечно, воспитывает ребенка, но основные социальные навыки он должен получать в семье. И никто лучше родителей не сможет этого сделать, независимо от того, сколько гуманитарных предметов включено в программу. Безусловно, русская литература, история – это очень важные и нужные предметы, они не должны быть изгоями в образовательной программе. Но увеличивать одни предметы за счет сокращения других ни в коем случае не следует. Хотелось бы еще сказать о программе высшего образования. В пореформенные годы у нас открылось несметное множество факультетов менеджмента, экономики. Я считаю, что нельзя давать экономическое образование просто так, не принимая во внимание определенные промышленные технологии. Отрывать управление от того, чем управляешь, совершенно неправильно. Приведу простой пример из истории своей семьи. Мой отец окончил Архангельскую промышленную академию. Были в Советском Союзе такие высшие учебные заведения в конце 20 – начале 30-х гг., когда перед нашим правительством стояла проблема воспитания специалистов высокого уровня, преданных коммунистической идее и советской власти. Вот для этого были созданы промышленные академии, куда принимали на учебу людей не всегда с хорошим предыдущим образованием, но уже проявивших себя в работе. Таким образом, мой отец окончил промакадемию в 1935 году, и получил диплом «инженера-организатора», то есть менеджера. Но не просто менеджера, а «инженера-организатора целлюлозно-бумажной промышленности». И я считаю, что нельзя готовить менеджера вообще. Надо готовить менеджеров со знанием производственного цикла, технологий определенного направления. Конечно, сегодня нам не нужны промакадемии: у нас есть специализированные школы, вузы, но нужно построить обучение так, чтобы студенты уже в вузе знакомились с той отраслью, которой будут управлять. Думаю, это более соответствует задачам развития высокотехнологичного производства.

– Вы говорите, что нельзя сокращать количество предметов, что нужно вводить новые, но как же школьникам все успеть?

В рамках вхождения России в Болонский процесс выдвигается идея увеличения продолжительности обучения в школе, а также перехода на двухуровневую систему обучения в вузе. Как Вы относитесь к реформам в таком направлении? Любые реформы нужно проводить очень взвешенно, учитывая накопленный собственный опыт, то есть ни в коем случае не разрушая ту систему образования, которую мы создали. Наше школьное образование было очень неплохим. У меня есть опыт преподавания в западных университетах. В начале 70-х годов, я, работая в Иллинойском университете – одном из лучших американских университетов – был поражен крайне низким уровнем подготовки студентов первых курсов. Они хуже знали физику и математику, чем наши выпускники. Вместе с тем студенты-дипломники в магистратуре уже мало отличались от наших студентов.

Наше высшее образование мы развивали, заимствуя довольно много из немецкой системы подготовки специалистов. Я бы сказал так: возможен переход на двухуровневую систему обучения при том условии, что получение степени магистра будет обязательным. Потому что выпускник, получивший степень бакалавра – это не тот специалист, который может быть востребован нашей промышленностью и научными учреждениями. Это человек, который получил некие основы высшего образования в определенном направлении, но еще без настоящей специализации. С моей точки зрения, система «бакалавр-магистр» может быть удобна вот в каком плане. Часто бывает, что молодые люди не очень точно представляют себе свою будущую специальность, но к окончанию бакалавратуры они уже лучше знают свои способности, возможности, и могут выбрать магистерское направление и в другом вузе, и в своем по несколько иной специальности. С этой точки зрения я ничего худого в двухуровневой системе не вижу. И если в магистратуре ряд предметов будет пройден повторно - уже на более высоком уровне, с учетом специализации, - это тоже хорошо. Это уже специальность, которую человек получает, с которой он идет работать. А на уровне бакалавра ты еще не являешься специалистом и не годишься для самостоятельной работы. Ты не техник, ты просто получил основу для образования в сравнительно широкой области и можешь выбрать направление магистратуры уже значительно лучше, чем по окончании школы, разбираясь, что тебе по-настоящему нужно и чем предстоит заниматься. Конечно, в магистратуре нельзя будет сразу уйти из техники в юриспруденцию – это все же слишком разные сферы. Но в своем направлении уже можно будет более детально выбрать специальность на магистратуру. При этом магистратура должна быть обязательной для всех. Но это моя позиция.

– По опросам, 80% родителей считают необходимым дать своим детям высшее образование, 65% готовы платить за это любые деньги. Как Вы относитесь к выдвигаемой нынешними реформаторами идее о переходе ко всеобщему высшему образованию? Ведь все равно, мало кто хочет идти в техникумы.

Я считаю огромным достижением нашей страны существование бесплатного образования. И я противник платного образования, коммерческих структур в образовательной системе. Не карман родителей должен определять, какое образование человек может получить, - расходы на образование должно нести государство в целом.
На нынешнем уровне абсолютно правильным является переход ко всеобщему среднему образованию. Всеобщее высшее образование сегодня – это некая утопия, к которой мы не готовы. Но возможность получения высшего образования должна быть на равных условиях предоставлена всем. Мы не можем абсолютно всем желающим давать высшее образование – всегда был определенный отбор, конкурс.



– В рамках предполагаемых реформ все образовательные учреждения должны стать автономными организациями. Это реальный, правильный шаг?

Я опасаюсь, что появление закона об автономности образовательных и научных организаций откроет путь для перевода их в частную собственность, что в этом законе в скрытом виде заложена возможность приватизации таких учреждений. Конечно, определенная самостоятельность у научных организаций, университетов должна быть. Но это другой вопрос. И уставами, и соответствующими законами университету или научному институту предоставляется возможность самостоятельно решать целый ряд вопросов. Устав организация тоже принимает самостоятельно, в это никакие бюрократические органы не должны вмешиваться. Но это не означает автономии организации в целом. Определенная автономность была еще у университетов в царской России, но они все же оставались императорскими университетами. И такая автономность вполне может быть у наших университетов, при том условии, что они останутся государственными вузами.

– Нужно ли сейчас государству браться за реформу образования или для развития будет достаточно наладить хорошее финансирование, дать хорошую зарплату учителям?

Безусловно, совершенно необходимо достаточное финансирование и повышение зарплаты, - прежде всего, учителям. Преподавание должно быть престижной профессией. Я лично не знаю более важной и нужной профессии, чем учитель. А вот процесс реформирования образования, и школьного, и высшего, должен идти снизу, а не сверху. Целый ряд идей рождается у учителей, когда они работают – вот их предложения нужно изучать, обсуждать с ними и что-то из предлагаемого принимать. Я бы сказал, что это длительный процесс. Не нужно увлекаться быстрыми решениями и надеяться, что есть какие-то мероприятия, которые дадут результат уже завтра.

– Вы как человек, вовлеченный в общественные процессы, можете подтвердить, что в процессе обсуждения вопросов реформирования образования учитывается мнение общества – преподавателей, учителей, родителей?

Крайне незначительно. Наши чиновники в Министерстве образования и науки почему-то думают, что они лучше нас знают, как нужно реформировать науку и образование. В свое время, они предложили провести совершенно непотребную, с моей точки зрения, реформу Академии наук, но РАН отстояла свой устав, свою автономию, оставаясь государственным учреждением. Сегодняшних чиновников в правительстве волнуют, прежде всего, имущественные проблемы, в том числе, в вопросах реформирования науки и образования. На мой взгляд, это совершенно неверное направление. Нам приходится защищать наше имущество, чтобы использовать его в целях науки и образования. И я могу сказать, что мне никогда не приходилось так много заниматься вопросами защиты имущественных прав научных и образовательных учреждений, как в последние пять-десять лет. В советское время мы занимались, прежде всего, научными проблемами, их решением, поиском путей развития. Сейчас же приходится заниматься вопросами выживания и хозяйственного обустройства своей деятельности. Еще я хочу заметить, что если наука будет востребована, то и реформы будут идти совсем по-другому. В проведении этих реформ нам нужно руководствоваться, в первую очередь, результатами, а не тем, что «вот в цивилизованных странах принято так». В цивилизованных странах как раз и смотрят на результат, то есть ставят определенную цель, а под нее прорабатывают меры. Кроме того, любые реформы надо проводить с учетом истории страны, народа, а история у нас и у западных стран разная.
 
Нам нельзя «выкинуть» советский период из нашей истории, но нужно взять из него все хорошее и использовать на благо будущего. Для создания экономики высоких технологий нашей стране необходимо фундаментальное образование. Поэтому мы должны взять все лучшее, что было в нашей системе образования, но вводить новые предметы, отвечающие потребностям экономики. Реформы образования нужно проводить очень взвешенно, учитывая мнение всех участников образовательного процесса, то есть, чтобы реформы инициировались не только «сверху», но и «снизу». Но те, кто сегодня отвечают за науку и образование, не учитывают мнение учителей и родителей, а внимание чиновников сосредоточено в основном на имущественных отношениях.